Дорогой Слава, в своем недавнем интервью Марине Алексинской ты замечательно сказал, перефразируя известную советскую песню, «мой адрес – Серебряный век» (https://zavtra.ru/blogs/moj_adres_serebryanij_vek?ysclid=mpf5a3hpvn639099923). Я проживаю по тому же адресу, поэтому нашу беседу хочу посвятить, прежде всего, Серебряному веку. Не возражаешь?
— Дорогой Вася, я думаю, что это самое интересное и для нас, и для потенциального читателя из всего, о чем бы мы могли с тобой публично побеседовать.
Мы с тобой погодки, поэтому обращение к Серебряному веку у нас состоялось примерно в одно и то же время и в одних и тех же условиях. Расскажи, когда и как, при каких обстоятельствах это произошло. Кто был для тебя первым – по времени знакомства – поэтом Серебряного века? А кто прозаиком? У меня это были Бальмонт и Андрей Белый…
— Первым был Валерий Брюсов в качестве поэта, стихи коего мне моя тетя прочитала вслух по книжке, обитавшей в нашей домашней библиотеке, которая досталась нам в наследство от моего деда – доцента кафедры русской литературы Ленинградского театрального института, уроженца Костромы Ивана Григорьевича Соколова, пропавшего без вести на Пулковских высотах в 1941 году в начале войны. А стихотворение было – «Фиолетовые руки на эмалевой стене».
Это была небольшая книжечка 1930-х годов, и я был настолько порабощен образом «теней на эмалевой стене» и всем, что там дальше, что прочел всю книжку запоем. Мне было лет 12-13. Потом прочитал советский том рассказов Брюсова с фавном на обложке, который я взял в библиотеке города Адлера во время летнего отдыха. Потом стал ходить в Русский зал ленинградской Публичной библиотеки и читать запоем всех: Константина Бальмонта, Федора Сологуба, Иннокентия Анненскаго, Андрея Белаго, Александра Блока, Михаила Кузмина, Ивана Коневского, Вячеслава Иванова, Николая Гумилева, Осипа Мандельштама, Гиппиус, Мережковского, Розанова, Владимира Соловьева… Из явлений современного на 1980-е годы мира стилистику Серебряного века мне напоминали песни группы «Аквариум» со стихами БГ, ходил на его концерты, имел случай с ним познакомиться и разочароваться в нем как в человеке – крайнее высокомерие и пренебрежение окружающими. До глубины души потрясла меня музыка Рихарда Вагнера, Антона Брукнера и Александра Скрябина. Мир, открывшийся в тех книгах и в той музыке, а также в прочитанной мной в тогда же Библии и в некоторых томах святоотеческой литературы, настолько отличался от позднесоветской действительности, что я решил в какой-то момент… уйти в монастырь! И даже сделал такую попытку в 1987 году в возрасте 18-ти лет, отправившись на автобусе с приятелем, разделявшим мои взгляды на окружавший нас уныло-тусклый мир, в Успенскую Псково-Печорскую обитель. Однако тогдашний ее настоятель архиепископ Гавриил (Стеблюченко), опуская детали, скажем так, скептически отнесся к нашим намерениям. Наверное, и слава Богу, потому что в миру я прожил с тех пор и по сей день довольно-таки насыщенную небезынтересную жизнь, которой, естественно, не было бы, если бы я тогда остался в монастыре. Интересно в этом смысле сравнить наш с тобой опыт с опытом Эдуарда Лимонова, который впервые понял, что такое поэзия, когда прочел «Незнакомку» Блока, найденную им в томике стихов Блока, забытом кем-то из соседей в общей ванной комнате харьковской коммуналки. До этого случая он считал любые стихи (Пушкин, Лермонтов и проч.) скучными и безполезными.
Ты помнишь конкретные книги, с которых для тебя начался Серебряный век? Они у тебя сохранились?
— В основном, это были прижизненные издания, с которыми я общался в стенах Русского зала Публичной библиотеки: как сейчас помню – окна его выходили на угол Садовой и Невскаго проспекта. По сей день у меня на полке стоит посмертный томик сочинений Ивана Коневского, изданный Брюсовым в 1904-м году, и приобретенный мной в букинистическом магазине – уже не помню в каком. Есть редчайший том БП БС моего любимого Степана Шевырёва конца 1930-х годов с предисловием Аронсона.
В годы нашей юности новых изданий поэтов и прозаиков Серебряного века было мало, а имевшиеся продавались у спекулянтов по высоким ценам. Оставалось ходить по букинистам. С какого времени ты начал походы по букинистам? Как это протекало? Я помню их в Москве, а как было дело в Питере?
— По букинистам я стал ходить собственно тогда же, в конце 1980-х. Это хождение, конечно же, носит характер патологии, порочной страсти, наподобие любой другой – алкоголизма, игры в шахматы или коллекционирования марок. Хожу и по сей день. Я тогда еще начал покупать книги на французском и немецком языках, потому что стремился познакомиться с какими-то произведениями в подлиннике. С тех пор у меня есть, например, двухтомник Мольера первой половины XIX века, Пьер Корнэль того же времени, Бодлэр, Вэрлэн, Рэмбо, прижизненные Мэтэрлинк и Верхарн, тома Гёте и других немецких поэтов, Ницше, кое-что по древнегречески и по латыни.
Что особенно – в те годы! – привлекало тебя в Серебряном веке? Мастерство, недостижимое для советской поэзии времен нашей юности? Совершенно другая образная система? Философское наполнение? Что-то еще?
— Иной, волшебный мир, открывшийся мне как Буратине, проткнувшему своим носом очаг, который оказался нарисованным на холсте. Философское наполнение – да, обширнейший кругозор и высочайший образовательный ценз авторов, недоступный большинству совписов.
Когда и как ты познакомился с европейскими вдохновителями Серебряного века? Кто больше привлекал тебя тогда и кто сейчас? Тема неисчерпаема, но не могу не спросить.
— С европейскими символистами я познакомился благодаря Валерию Брюсову: от него, собственно, я узнал, что есть французские символисты и где-то еще – не помню уже где – узнал о том, что есть музыкальные драмы Рихарда Вагнера, ради знакомства в оригинале с которыми я выучил немецкий язык. Самые важные для меня авторы из круга западных вдохновителей русского Серебряного века – Рихард Вагнер, Шарль Бодлэр, Поль Вэрлэн, Морис Мэтэрлинк, Эмиль Вэрхарн, из англоязычного мира – несомненно, Оскар Уайльд. В те же годы увлекся и античным театром – Эсхилом, Софоклом, в меньшей степени Еврипидом (из него для меня важны «Вакханки»).
Изменились ли за эти сорок с лишним лет твои читательские пристрастия внутри Серебряного века? Померкли ли какие-то авторы, некогда пленявшие? Открылись ли новые имена? Ведь наше сегодняшнее представление о Серебряном веке, даже просто информационное, несравненно богаче. В годы нашей юности это были десятки имен, а сейчас как минимум сотни.
— Как ни странно, в целом не изменились, хотя акценты сместились: например, Михаил Кузмин уже давно стал для меня важнее Андрея Белаго, хотя и его я тоже с удовольствием перечитываю иной раз. Позднее других я по понятным причинам открыл для себя Арсения Несмелова. Сейчас новые имена мне для себя открывать труднее: я читаю и перечитываю что-то и кого-то, но общая картина остается прежней. Переоценил в лучшую сторону творчество Игоря-Сѣверянина. Ну а в целом… я очень устал от того, что вижу вокруг себя сейчас: это опять похоже на поздний СССР с его запредельной тупостью и тотальными запретами. Поэтому жду нового 1991-го, думая о том, что возможен еще один ренессанс интереса публики к тому адресу, по которому мы с тобой проживаем. Впрочем, успех спродюсированной мной оперы «Путник» на либретто Валерия Брюсова и поставленной мной в гимназии при Русском музее драмы Мэтэрлинка «Чудо св. Антония» порождает какие-то робкие надежды на лучшее будущее…
Тут я с тобой не вполне соглашусь. Конечно, когда написанная мной биография Брюсова, изданная в серии «Жизнь замечательных людей» (!) издательства «Молодая гвардия» (!), продается в магазине в целлофановой упаковке с маркировкой «18 плюс» – это напоминает Хармса. Но общий массив изданного и находящегося в свободном доступе литературного наследия Серебряного века огромен. С годами нашей юности не сравнить – даже с поправкой на то, что мы могли читать в библиотеках. Мое представление о нем постоянно расширяется, хотя пристрастия, сложившиеся в юности, и у меня не очень-то изменились. Впрочем, Бальмонт остался только воспоминанием о первой любви – берегу его «Избранное» 1980 года издания, которое мама мне годом позже подарила на день рождения. Брюсов, ставший моим главным героем, пришел в мою жизнь несколько позже. А что для тебя Брюсов? И кто для тебя Брюсов?
— Твой Брюсов в целлофане с маркировкой 18+ – это даже не Хармс, а Кафка с Оруэллом, сочинения которых – уже не удивлюсь! – вскоре здесь могут и вовсе запретить! «Мелкий бес» Федора Сологуба продается с какими-то ограничениями!!! У меня вопрос: а как же тогда «Преступление и наказание», предлагаемое в школьной программе? Там, как известно, обезумевший студент убивает топором пожилую добропорядочную бизнес-вумен и находившуюся на ее содержании ее юродивую сестру в состоянии беременности, а утешает его дочь гнусного алкоголика, сама проститутка? Это с точки зрения «запретунов» как? Те, кто маркирует книжки и, тем более, запрещает их – а такие во властных структурах РФ сейчас, к огромному удивлению и сожалению, есть – не достойны ни мгновения нашего с тобой внимания. Они достойны внимания прокуратуры и будущих трибуналов – как те, кто уничтожал книги, а потом людей в 1930-е годы по обе стороны тогдашних политических баррикад.
Что же касается Валерия Брюсова – он для меня первая поэтическая любовь, как для тебя Бальмонт, а для Лимонова – Блок, а потом Велемир Хлебников. Со мной продолжают жить многие его стихи и мысли: «Огненный Ангел» считаю одним из главных русских романов. На выпускном школьном экзамене, когда меня попросили прочитать мое любимое стихотворение, я продекламировал «Я действительности нашей не вижу», и получил «отлично», хотя текст для 1986 года был, прямо скажем, скандальный. Сейчас за его публичное декламирование, кстати, можно получить тоже «5», но только не баллов, а лет. Сегодня мои любимые произведения Брюсова, помимо «Огненного Ангела», несколько стихотворений: «Помню вечер, помню лето…», «Видение крыльев», «Я люблю большие дома…» и десятки других, конечно же. Психодрама «Путник», из которой по моей инициативе и под моим руководством была сделана моноопера, имевшая на премьере (!!!) в С-Пб Академической Капелле (зал на 770 мест) аншлаг, что можно назвать подлинным чудом. Причиной успеха я считаю имя Валерия Брюсова на афише.
Ты – человек не только словесный, но и театральный. Драматургия Серебряного века – не только русского, коль скоро ты упомянул Мэтэрлинка – остается наименее освоенной, наименее используемой частью его наследия. Отчасти это понятно – она заслонена поэзией и прозой. Как ты считаешь, насколько велик ее потенциал для современной российской сцены, в том числе «малой» и полупрофессиональной? Что в ней может привлечь современных молодых людей – будь то в качестве исполнителей или зрителей?
— Все то же, что в поэзии и в прозе – уникальная предгрозовая атмосфера, жизнь в ожидании Чуда. Однако чисто драматическое наследие русского Серебряного века, к сожалению, не так богато. Раньше в Санкт-Петербурге шла драма Мережковского «Павел I», поставленная в исторических интерьерах Михайловского замка. Не надо забывать, что есть гениальная опера Сергея Прокофьева «Огненный Ангел», и она периодически с большим успехом идет на Новой (Второй) сцене Мариинского театра. Есть превосходный мюзикл (!!!) Георгия Фиртича «Белый. Петербургъ» по знаменитому роману Андрея Белаго. Это говорит о том, что некоторые произведения авторов Серебряного века можно удачно преобразовывать в драматические. Ставят спектакли по «Мелкому бесу», есть неплохой фильм по роману, снятый Николаем Досталем в 1995 году. Существуют еще «Балаганчик» и «Роза и Крест» Блока, «Земля» того же Брюсова, но в этих произведениях я не очень разбираюсь.
Что бы ты сам хотел еще поставить?
— Хотел бы? Поговорим о, скорее всего, несбыточных, но все же мечтах. Всего Мэтэрлинка, оперы (музыкальные драмы) Рихарда Вагнера с его же музыкой в сокращенном виде в качестве драматических спектаклей – такого, по-моему, еще никто не делал, но я уверен, что это можно сделать очень эффектно и что это будет востребовано в высочайшей степени. Хотел бы поставить «Вакханок» Еврипида как притчу о том, что бывает с правителем, который не хочет признавать Бога.
Рассуждая о Серебряном веке, мы говорим, прежде всего, о символистах или о выходцах из символистской среды, вроде Кузмина и Гумилева – обоим «путевку в жизнь» дали брюсовские «Весы». А как ты относишься к тому, что принято называть «русский авангард»? Я, честно говоря, его просто не понимаю.
— Я тоже не очень понимаю – и в этом мы с тобой похожи. Я все время хотел попросить Эдуарда Лимонова, чтобы он мне лично растолковал, в чем глубокий смысл творчества Велемира Хлебникова, но, к сожалению, не успел – он был очень занятой человек, плюс я не знал, что он смертельно болен. Мне кажется, что «русский авангард» – это забавные попытки лягушек раздуться до размеров слона (т.е. символистов), впрочем, допускаю, что я могу чего-то не понимать.
С неизменным удовольствием читаю твои статьи в «Эгоисте» – о театре, литературе, музыке. По ним я открываю для себя петербургский театральный мир, от которого оторван большими расстояниями. Твоих героев из числа писателей и поэтов знаю хорошо, но ты каждый раз показываешь в них что-то новое, с другого ракурса, а главное – вносишь очень личную ноту, что мне импонирует. Но особенно интересны твои статьи о музыке, написанные профессионально и понятно, а это не всем дано сочетать. Получается отличная образовательная программа для таких людей, как я, которые «учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь»: представление о композиторах имеют, но лишь самое общее. Не думал ли ты об их издании отдельной книгой? Уверен, она бы имела успех.
— Во-первых, я хотел бы поблагодарить тебя за то, что ты читаешь мои труды и за их высокую оценку. Это – хотя и напоминает немного разговор Манилова с Чичиковым – совершенно взаимно: я не пропускаю ни одной твоей публикации (https://egoistmag.ru/author/vasiliy-molodyakov), и почерпываю оттуда все время какие-то новые познания в интересующих меня сферах и – что особенно важно – новый угол зрения на некоторые известные мне события и людей. Каждый из пишущих сегодня мечтал бы иметь такого V.I.P. читателя как ты, не говоря уже о столь высоких оценках своих трудов. Полагаю, что издать мои статьи о музыке и литературе в одном томе было бы целесообразно, но пока что по старой библейской истине об отсутствии пророка в своем отечестве, издательства города на Неве не спешат с предложениями. Впрочем, в свои без малого 57 лет я уже счастлив и тем, что имею возможность свободно высказывать и публиковать то, что я думаю о вопросах искусства и о великих художниках прошлого в великолепном петербургском журнале Андрея Новикова «ЭГОИСТ» (https://egoistmag.ru/author/vyacheslav-kochnov) и в моем блоге на сайте газеты Александра Проханова «ЗАВТРА» (https://zavtra.ru/blogs/authors/7673) – такая возможность была не у всех и не всегда – у меня, в том числе. Потому что, скажем, о текущей политике – как и о некоторых сложных вопросах истории ХХ столетия – говорить сегодня просто небезопасно: абсурд ситуации – прямо по Кафке, Оруэллу и Хармсу – заключается в том, что можно «попасть под раздачу» просто за упоминание какого-то нелояльного нынешнему режиму политического деятеля, даже если он тебе глубоко безразличен или, более того, неприятен. Что ж, подождем перемен, а пока что будем продолжать в том же духе: кроме тех композиторов и литераторов, о которых я уже написал, мне хотелось бы представить свой взгляд на многих других, с кем я знаком не понаслышке – на Гёте, Шопена, Бизе, Ивана Коневского, Арсения Несмелова, Михаила Кузмина, Федора Сологуба, Скрябина, Рахманинова, Малера, Шёнберга, Бриттена, да много еще имен! Надеюсь, до конца жизни хватит.
